Страницы

Saturday, May 3, 2014

Помнить -- это разновидность надежды

3 мая 1924 г. родился Йегуда Амихай (умер в 2000 г.) - израильский поэт. Участник боевых действий во время Второй мировой войны и израильской войны за независимость. Образов войны, начиная с "еврейского вопроса", когда ему было всего 12 лет, ему хватило на всю жизнь. Его стихи и проза наполнены жгучими вопросами о Холокосте, войне, Израиле, Иерусалиме, который он так любил, и в котором прожил большую часть своей жизни в поисках ответов на свои вопросы. Одной из незаживаемых ран Йегуды была гибель девочки Рут (его подруги детства) от рук нацистов. Ее фотография всегда стояла на его рабочем столе, как память, о цене "еврейского вопроса"... На рабочем месте в Иерусалиме, "где все помнят, что забыли здесь что-то, но не помнят, что именно..." В память о погибших на войне я читаю стихи Йегуды Амихая, стихи, пронизанные надеждой и болью, памятью и страхом, кровью убитых и кровью рождающей ребенка для будущего, в котором, надеемся, не будет войны...

Почему Иерусалим, почему я,
почему не другой город, почему не другой человек?
Однажды я стоял перед Стеной Плача,
и вдруг стая птиц взмыла в небо
с криками, с хлопаньем крыльев, как записочки с просьбой,
избежавшие плена камней, тяжёлых, огромных,
и улетели ввысь.

Помнить – это разновидность надежды

Иерусалим, место, где все помнят,
что забыли здесь что-то,
но не помнят, что именно.

И для того, чтобы вспомнить, я
надеваю на свое лицо – лицо отца.

Это мой город, где наполняются резервуары надежд,
как баллоны с кислородом у аквалангистов.

Его святость
превращается иногда в любовь.

И вопросы, которые задают в этих горах,
всегда одни и те же: ты видел мое стадо?
ты видел моего пастыря?

И дверь моего дома открыта,
как гробница, из которой восстали.

Любовь к своей стране

А страна моя поделена меж областями памяти
и районами надежды, и жители их перемешиваются
между собой, словно возвращающиеся со свадьбы
с теми, кто возвращается с похорон.

А страна моя не делится на части, там, где война, и там,
где мир, и роющие ямы, чтобы спрятаться
от снарядов, еще вернутся к ним, чтобы лечь там с
девушкой, если будет мир.

А страна моя прекрасна.
Даже враги, окружающие ее, украшают ее блеском оружия
своего в лучах солнца, словно ожерелье на шее.
А страна моя – узел.

И она скреплена крепко, и все в ней, и затянуты веревки
сильно, и временами это причиняет боль.
А страна моя – так мала.
И я могу ее всю вместить в себе,
и когда дожди вымывают землю, это нарушает и мой сон,
и всегда я помню об уровне воды в Кинерете.

И посему всю мою страну я чувствую всегда, стоит
лишь закрыть глаза: море – долины – горы,
и потому я помню все, что с ней случилось,
вспоминаю разом, как человек припоминает всю
свою жизнь в мгновение смерти.

Я человек, один-единственный

Я – человек, один-единственный, а – не демократия
с властью исполнительной, и любящей, и законодательной
в одном теле. Власть едящая, и жрущая, и изрыгающая,
власть ненавидящая и причиняющая боль,
власть слепая и власть немая.

Меня не выбирали. Я – демонстрация.
Я подымаю лицо как лозунг. Там все написано. Все.
Пожалуйста, не надо применять слезоточивый газ.
Я уже плачу. Не надо меня разгонять.
Я уже разогнался.

Мертвые тоже – демонстрация.
Когда я прихожу на могилу отца, я вижу –
могильные камни вздымаются над прахом,
и это массовая демонстрация.

Пастух-араб ищет козленка

Пастух-араб ищет козленка на горе Сион,
а напротив, на горе, я ищу своего
малыша-сына.
Пастух-араб и отец-еврей
оба пока не преуспели.

Голоса наши встречаются над
прудами Султана, что в долине меж нами.
Мы оба не хотим, чтобы попал
мой сын или его козленок
в страшную машину Хад Гадья.

А потом мы нашли их в кустах,
и голоса наши вернулись к нам, и плакали, и смеялись
в нас.
Поиски козленка или сына
всегда становились началом
новой веры в этих горах...